Вайцеховская: Костылевой придётся жить в спорте с навешанным клеймом
Спортивная журналистка и олимпийская чемпионка в прыжках в воду Елена Вайцеховская высказалась о возвращении фигуристки Елены Костылевой в академию «Ангелы Плющенко». Поводом для её комментария стали официальные формулировки, с которыми ранее объяснялся уход юной спортсменки из школы Евгения Плющенко, и тот след, который эти слова, по мнению Вайцеховской, оставят на дальнейшей карьере Костылевой.
По словам журналистки, затянувшаяся публичная история вокруг юной фигуристки и её семьи уже перестала восприниматься как обычная спортивная ситуация. Вайцеховская отмечает, что когда конфликты растягиваются на месяцы и подаются как сериал, люди, вовлечённые в них, теряют человеческое измерение и превращаются в «персонажей» — героев чужого сценария, за которыми трудно по‑настоящему сочувствовать и сопереживать.
Она подчёркивает, что подобные истории делают фигуристов участниками не столько спортивного процесса, сколько драмы с элементами шоу, где каждый шаг обсуждается и интерпретируется. В результате болельщики и наблюдатели видят уже не подростка со страхами и надеждами, а образ, который складывается из заголовков, слухов и резких формулировок взрослых.
Особое внимание Вайцеховская уделяет тому, что жизнь Елены Костылевой в спорте в значительной степени выстроена её матерью. По её словам, для юной фигуристки эта «срежиссированная» родителем траектория теперь будет существовать вместе с клеймом, сформированным публичными заявлениями тренерского штаба. Она подчёркивает, что выражения, прозвучавшие в адрес спортсменки, — не просто критика, а ярлык, который очень трудно снять.
Журналистка напоминает ключевые формулировки, которыми объяснялось расставание с Костылевой: «привыкла к тусовкам, шоу, отсутствию режима», «систематические пропуски тренировок», «невыполненные условия по контролю веса», «невыполнение тренировочных заданий». Вайцеховская убеждена, что для спортсмена подобный набор характеристик — это фактически приговор: в профессиональной среде это читается как «браковка».
Она отмечает, что такие формулировки запоминаются куда сильнее, чем любые последующие пресс-релизы и объяснения. Тренеры, функционеры, потенциальные новые наставники — все они, так или иначе, опираются на созданный вокруг спортсмена имидж. И если в досье фигуристки уже записаны проблемы с дисциплиной, весом и тренировочной мотивацией, то убедить кого‑то поверить в её серьёзные спортивные перспективы становится значительно сложнее.
При этом Вайцеховская не отрицает, что Елена Костылева способна быть востребованной в шоу‑катании. Она предполагает, что, возможно, именно в этом качестве фигуристка в первую очередь интересна Евгению Плющенко: как яркая, эффектная исполнительница, способная украсить ледовые постановки, где не требуется строгий режим, жёсткий контроль формы и безошибочное выполнение сложнейших элементов под судейские протоколы.
С точки зрения обозревателя, продолжение именно серьёзной, результативной спортивной карьеры для Костылевой на фоне всего произошедшего выглядит крайне проблематичным. Не только из‑за уровня её подготовки, но и из‑за того информационного шлейфа, который теперь будет сопровождать фигуристку на каждом значимом этапе: при смене тренера, заявке на крупные старты, попытке пробиться в сборную или вернуться на прежний уровень.
Вайцеховская фактически поднимает более широкий вопрос: что происходит с юными спортсменами, когда взрослые — родители, тренеры, менеджеры — выносят все конфликты на публичное обсуждение и используют жёсткие формулировки ради того, чтобы обозначить свою правоту. В таких историях ребёнок, по её мнению, оказывается заложником амбиций и принципиальности старших, а каждое резкое слово превращается в долговременный след в карьере.
Ситуация с Костылевой, по её оценке, — пример того, как легко в современном спорте фигура подростка оказывается разорванной между интересами школы, тренера, родителя и медийного пространства. Переходы из академии в академию, громкие объяснения причин расставания, обсуждение дисциплины, веса и характера на публику создают вокруг спортсменки фон, при котором искренне сострадать и видеть в ней ребёнка становится всё сложнее.
Вайцеховская акцентирует, что спорт высших достижений и так связан с огромным психологическим давлением, а для фигуристов, начинающих карьеру с раннего детства, оно зачастую умножено ожиданиями семьи. Когда к этим ожиданиям добавляется публичный конфликт, спортсмену приходится бороться не только с конкурентами на льду, но и с образом, который сформировал о нём внешний мир.
Отдельно встаёт вопрос доверия между спортсменом и тренером. После того как причины расставания с фигуристкой однажды были изложены настолько жёстко и конкретно, возвращение в ту же академию автоматически вызывает сомнения: действительно ли стороны готовы начать с чистого листа, или же прежние оценки никуда не исчезли, а только временно отодвинуты на второй план ради удобного решения.
Для юной спортсменки такая ситуация означает жизнь в постоянном состоянии оправдания: каждый пропущенный прокат, каждый неидеальный старт или небольшой спад формы будет восприниматься не как рабочий момент, а как подтверждение старых обвинений. Подобное давление может сломать даже зрелых атлетов, не говоря уже о подростках, которые ещё только формируют характер и отношение к профессии.
На фоне этого Вайцеховская фактически ставит под сомнение саму модель родительского «режиссирования» спортивной биографии. Когда решения о переходах, смене наставников, участии в шоу и публичных комментариях принимает взрослый родственник, ребёнок часто лишён возможности выбрать более спокойный путь развития. Но именно он, по её мнению, нередко и даёт шанс на долгую, устойчивую карьеру, а не только на яркий, но краткий всплеск внимания.
История Костылевой подчёркивает ещё одну проблему: в современном фигурном катании грань между спортом и шоу становится всё более размытой. Для одних юных фигуристов путь в ледовые спектакли — естественное продолжение карьеры после серьёзных стартов. Для других — удобная альтернатива тяжёлому тренировочному режиму. И когда спортсменку заранее описывают как «привыкшую к шоу и тусовкам», изменить восприятие и вернуться к образу серьёзного атлета почти невозможно.
При этом нельзя исключать и человеческий фактор: подросток способен меняться, взрослеет, переосмысляет собственные ошибки. Но система, в которой каждое острое слово фиксируется и тиражируется, практически не оставляет ему пространства для нового начала. В этом и заключается, по мысли Вайцеховской, опасность публичных клейм: они живут дольше, чем сама конкретная ситуация, в которой были произнесены.
В подобных случаях особую роль могли бы играть психологи и педагоги внутри спортивных школ — те, кто способен смотреть на ребёнка шире, чем через призму результата и дисциплины. Помощь в восстановлении самооценки, работа с чувством вины и стыда, формирование устойчивости к внешнему давлению могут стать единственным шансом не потерять спортсмена как личность, даже если большой спорт для него так и останется закрытой дверью.
Возвращение Елены Костылевой в «Ангелы Плющенко» на этом фоне выглядит шагом, который может обернуться как новой попыткой, так и очередным витком той же драмы. Всё будет зависеть от того, насколько стороны готовы пересмотреть прежние подходы: перестать использовать публичные формулировки как инструмент давления и дать подростку возможность проявить себя без навешивания заранее заданных ярлыков.
Но, как подчёркивает Вайцеховская, уже сегодня очевидно: каким бы ни был следующий этап её пути, жить и тренироваться Елене Костылевой придётся с тем самым клеймом, которое однажды было озвучено публично. И это не только её личная история, но и показатель того, как современный спорт обращается с теми, кто ещё не успел повзрослеть, но уже стал частью жёсткой и беспощадной системы.